Из перуанского дневника | Ветер Свободы
21 мая 2016

Из перуанского дневника

Поделиться с друзьями:

Путешествия — и это я понял давно — помогают понять не столько страны и людей в них живущих, сколько, прежде всего, себя самого. Ведь за какие-нибудь две-три недели вряд ли можно глубоко прочувствовать незнакомую землю и ее обитателей; в себе же путешествие предоставляет шанс увидеть нечто новое, доселе неведомое. Этому способствуют новые обстоятельства жизни во время таких поездок (ведь каждая из них — это своего рода микрожизнь).

Речь, конечно, идет не о простой туристической поездке («посмотрите направо, посмотрите налево») — во время подобного тура вряд ли можно рассчитывать на какие-либо откровения. Открытие себя возможно во время путешествия, важным элементом которого является преодоление. Это-то преодоление и открывает путь к самому себе.

Некоторые умные люди не ставят равенства между понятиями «туризм» и «путешествие», и в этом с ними нельзя не согласиться. Считается, что путешественник отправляется в путь за неизведанным, неизвестным, турист же, все больше и больше вытесняющий путешественника, в большей степени идет по проторенному, изведанному пути. К тому же туристу свойственна большая схематичность осмотра, поверхностность впечатления. (В современном английском языке есть даже такое шуточное определение туриста: «rubber neck» — «резиновая шея»). Собственно лучше не скажешь, чем Честертон по этому поводу: «Путешественник видит то, что он видит; турист видит то, что он приехал посмотреть». И все же и путешественника, и туриста в путь тянет одно: любопытство. «А вдруг в следующий раз я увижу нечто из ряда вон выходящее!» И еще почему-то в этой связи «всплывают» из памяти стихи Бродского, знавшего толк в одиссеях: «Поехать к морю в не сезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это временный, но выход за скобки года…»

Добавлю: за скобки проблем. Насколько я заметил, в путешествия (особенно имеющие экстремальный характер) люди чаще всего окунаются не от хорошей жизни. Хлебнув по первое число в таких поездках, люди возвращаются с чувством удовлетворения. Домашние проблемы, хоть на время, но отступают, вытесненные трудностями путешествия.

Для одних путешествие — некое «переливание крови», «терапия тела», для других — «терапия души». Впрочем, чаще всего происходит «терапия» и того, и другого.

Путешествие — это выход за пределы, побег из буден, быта в стихию возвышенного — именно с таким чувством я каждый раз отправляюсь в путешествие.

В путешествии я молод, если только другие не напоминают мне о возрасте.

Я давно заметил, что в путешествии подсознание работает на полную мощность. Временами оно сильнее сознания, иногда даже отрицает его. И в памяти еще долго после поездки остаются эти подсознательные ощущения, подчас вовсе не имеющие отношения к реальной действительности.

Есть еще одно старое слово, определяющее путешествующего — «странник». Наверно, в чистом виде странники уже перевелись или эволюционировали в бомжей. Странник ближе всего к путешественнику, к туристу же никакого отношения не имеет. Странник — одиночка, он странен, чудаковат, вечно в пути (в отличие от путешественника, который отправляется в дорогу лишь время от времени); он — бездомный проходимец, скиталец, путник сам по себе. Вот уж, кем бы мне не хотелось быть!

Турист — путешественник — паломник — странник — изгнанник — пять разных ракурса видения мира.

Что же касается меня, то иногда я бывал в роли путешественника, иногда — туриста, что, впрочем, не столь важно для этих заметок. Странником и изгнанником я, к счастью, никогда не был.

Предвкушение, вкушение, послевкусие путешествия. Из всего этого состоит мой дневник.

Предвкушение — самое сладостное состояние во всем многообразном процессе, имя которому путешествие. Собственно оно, предвкушение, — это мечта, уютное воображение, «воздушные замки», эдакое безе в шоколаде. Состояние это бездельно, не требует никаких усилий, ведь до сборов и отъезда еще далеко. Ты еще не сконцентрирован, не напряжен, расслаблен и, кажется, что тебе подвластны любые расстояния и трудности. Еще есть время лениво перелистывать энциклопедии, справочники и путеводители, и мысленно (пока еще мысленно) бродить по чужеземным весям.

Нас девять человек. Все мы разные, можно сказать, случайные друг для друга люди. Разброс наших возрастов впечатляющ — от 23 до 69 (внуки путешествуют со своими бабушками и дедушками), у нас разные профессии, разные пристрастия, разные судьбы и, конечно, разные характеры. Неодинаковые причины побудили нас отправиться в этот путь: одних — любопытство людей, объездивших почти весь мир и пожелавших «на закуску» вкусить перуанской экзотики, других — этнографические «лакомства» здешних мест, третьих — фауна и флора Амазонки, четвертых — захватывающая история Инкского государства, пятых — желание проверить себя в экстремальных ситуациях, подальше уехать от домашних проблем, пятых…

Но все различия нам не мешают, иногда даже помогают, ибо мы дополняем друг друга, во всяком случае, мне так кажется. На время путешествия мы одно целое, одна группа.

Важным, если не основным сплачивающим началом, служит Олег Орландо — наш гид, переводчик, руководитель, наставник, гуру. Он поможет, посоветует, подскажет, разъяснит, предостережет, излечит, утешит, успокоит, развеселит. С ним как за каменной стеной. Он мудр, он чуток, он на страже. Он наше все.

В наши дни нередко встречаешь заядлого туриста или путешественника, пускающегося в новое зарубежное странствие с одной единственной целью — убедиться, что везде все одинаково, или, точнее, почти одинаково. Иногда я согласен с таким выводом, иногда нет. Все действительно очень похоже, и, кстати, Перу и вообще Южная Америка, во многом похожи на Россию (об этом я как-нибудь расскажу попозже). И все же столько всего разного… Если все было бы одинаково, едино, не было бы и тех коллекций впечатлений, которые каждый из путешествующих бережно вынес из своих поездок.

Южная Америка — континент сугубо сюрреалистический. Впрочем, и в жизни России — этой сверхстране, сюрреализма всегда было в избытке.

«Нереальность», — вот то слово, которое, наверно, чаще всего произносим мы в Перу. Кто-то вспоминает фотографии лунного пейзажа, кто-то фантастические рисунки на манер Босха, кто-то еще что-тов этом роде… У меня же, книжного червя, чаще всего всплывают куски из романов великих латиноамериканцев: Борхеса, Маркеса, Кортасара, Льосы; находясь здесь, в Перу — не важно, в горах, сельве, или пустыне — понимаешь, что именно нереальность окружающего, точнее сказать, гармоничное соединение реального и нереального, и заставляет их писать именно так, как они пишут. «Писать» даже может быть не совсем то слово, скорее «шаманить», «колдовать» со словом, вводя читателя в некое наркотическое состояние.

Мы все, россияне, используя слова Бродского, «жертвы географии». Вот и я люблю все широкое, грандиозное, могучее. И в столицы империй я тоже очень люблю приезжать. Ведь и перуанская Куска — центр бывшей инкской империи, от которой, правда, мало чего осталось. Но имперский дух продолжает по сей день витать над Священной долиной Куско и, конечно, над умопомрачительной Мачу-Пикчу.Так что и с этой точки зрения я вполне счастлив, что повидал империю, хотя и слава ее осталась в далекой истории.

Есть такой научный термин «психогеография». Его определяют как изучение точных эффектов географической среды и влияние этой среды на отдельного (а, может быть, и не только отдельного) человека. Наука эта, в моем понимании, изучает то, как место действия сменяется действием места. То, что место «действует», я убеждался повсюду, где бы ни был. Сильнейшее энергетическое влияние перуанских сельвы и сьерры, да и пустыни Наска с ее загадочными письменами, думаю, ощутили все побывавшие в этих краях.

Перу — это иной мир, иная планета. Это то, чем была Земля тысячи лет назад, и здешний люд сохранил свою естественную, первозданную природу, разве что кое-кто из них одел на себя современный наряд. Поэтому здесь иной взгляд на мир, иные взаимоотношения, иные ценности.

В отличие от Европы, где в камне застыла история, в каменном Перу застыла вечность.

В школе на уроках географии, помню, особенно плохо запоминались столицы южноамериканских государств. Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес еще так сяк, более или менее, а вот Кито, Лима, Каракас, Асунсьон и Ла-Пас — никак. И зачем их нужно запоминать, размышлял я, кому это нужно, если я все равно там никогда не буду. И вот на тебе, Лима…

Вот те эпитеты, относящиеся к Лиме, которые приходили в голову, когда мы три раза за время путешествия, приезжали в столицу Перу: загадочная, таинственная, сумрачная, суровая, зловещая (ночь), флегматичная, насупленная, невыразительная, рваная (день). Каждый раз город предстает совершенно иным.

Иногда, впрочем, Лима кажется изящной, особенно в центре, на площади Пласа де-Армас, среди резных изысканных балконов, розовых садов, большого фонтана и чувственных красавиц. Похоже, в современном Перу еще сохранились тападас (о них я читал накануне поездки) — необыкновенно страстные женщины-метиски из высшего общества. Они не без успеха соперничали с испанскими красотками. Тападас (было это век-полтра тому назад) носили очень узкие юбки для того, чтобы подчеркнуть пышные, аппетитные бедра, они оголяли плечи и руки, но их лицо, кроме одного глаза, покрывала вуаль. Современники таких роскошных тападос утверждали, что наряд настолько видоизменял женщин, что мужчины не могли узнать собственных жен и флиртовали с ними на улице. Воображение легко дорисовывает «последствия» такой женской моды.

Воображение разыгрывалось и у меня во время хождений по улицам Лимы, ибо мне на каждом шагу мерещились современные тападос, правда, уже без вуали на лице.

Если уж речь зашла о роскошных женщинах Лимы, то невозможно не вспомнить всемирно известную историю любви, вдохновлявшую великих писать о себе. Именно площадь Пласа де-Армас почему-топобуждала меня припоминать давно позабытые оперу Верди и оперетту Оффенбаха с одинаковым названием «Перрикола», хотя, надо думать, трогательная и жаркая любовь юной танцовщицы Перриколы и престарелого вице-короля Микаэла, разворачивалась в гораздо более замкнутом пространстве, нежели обширная городская площадь.

Театр, где танцевала Перрикола, мы, к сожалению, лишь только мельком видели из окна автобуса. Чтобы закончить историю с Перриколой, следует сказать, что ничем хорошим она, конечно, не закончилась. От опер, и особенно опер Верди, бесполезно ожидать счастливого конца. (Впрочем, и в жизни любовь крайне редко имеет шансы на успех, но это уже совсем другая тема). Влюбленный по ушивице-король построил Перриколе в Лиме особняк, подарил золотую карету, усыновил ребенка. В общем, мужик совсем потерял голову. Но хоть был этот Микаэль вице-королем, но, видать, и он был человеком подневольным. В разгар своей необыкновенной любви получил он приказ, в котором более высокое начальство в лице испанского короля отзывало его в Испанию. Так и закончилась, насколько я помню, эта история.

В названии оперы и оперетты фигурирует прозвище «сучка-полукровка», которым как-то разъяренный ревнивый вице-король обозвал свою возлюбленную. По-испански это звучит «перра кола», новице-король был беззубым и говорил с сильным каталонским акцентом, а потому исказил произношение. Лима, кажется, и сейчас переполнена такими «перриколами».

В городе, в фешенебельном районе Мирафлорес, явственно слышится тихое хрипение волн. А чуть подальше из гигантской туши пустыни как изглоданные, иссохшие кости, торчат горы.

Здесь все имеет душу, здесь всем управляют духи. Заповедный край язычества.

В Перу даже самым воинственным атеистам нетрудно поверить в духов — хранителей всего на свете. Их следует всегда и везде ублажать.

Причем ублажать любых духов, ибо нет среди них хороших или плохих. Все духи выполняют важную работу, какая бы она ни была, созидательная или разрушительная. Ведь созидание и разрушение всегда ходят вместе.

Власть духов здесь ощущаешь повсюду. Поначалу мы не ощущаем логику их действий и воздействия на нас. Но потом постепенно все проясняется. Так, они чудесным образом уберегли нас, трех немолодых участников экспедиции, от церемонии уаяски, о чем я, по правде говоря, в первый момент немного жалел, однако, поговорив с теми, кто испытал стресс, связанный с ее приемом, понял, что духи уберегли меня (я даже знаю конкретно имя одного из духов, который меня уберег — дух гор Апу) от непредсказуемых последствий приема этого «зелья». И это один лишь пример. Сила московских духов, мало выразительных, чахлых, в Перу быстро ослабевает или иссякает вовсе, уступая место местным, сильным, крепким, не ослабленным научно-техническим прогрессом. К ним здесь проникаешь особым уважением и испытываешь глубокий пиетет.

В Перу понимаешь, почему инки более всего обожествляли Солнце. Оно ярко светит, печет, обжигает все вокруг. Оно царствует над всей живой и неживой природой.

В стране две ярко выраженные культуры — национальная и европейская. Но христианские и языческие догмы и обряды здесь мирно и органично сосуществуют.

Недаром молитвы древних индейцев напоминают христианские молитвы.

Здесь можно столкнуться с такой необычной картиной: человек стоит у развалин храма инков где-нибудь в Куско и осеняет себя христианским крестом.

Религия и магия в Перу не то, что не противоречат друг другу, а тесно переплетены между собой, часто дополняя друг друга. Можно сказать, что магия стала некой прикладной формой религии и применяется на практике как естественное и необходимое продолжение повседневной жизни. Такое соединение вполне соответствует характеру индейцев, возвышенному и одновременно прагматичному.

Современный индеец не позволяет себе ругаться и богохульствовать не столько по природе своей кротости, но, главным образом, потому, что он впитал с молоком матери знание о том, что все вокруг наполнено духами, которые могут его покарать.

Может быть, по той же самой причине в большинстве перуанских семей царит мир и согласие.

Не знаю, насколько правомерно такое сравнение, но нынешний андский индеец — потомок инков, напоминает европейского средневекового человека, сверявшего каждый свой шаг с Богом; он всегда опасался, угодно ли Богу то или иное его действие. Так же и индеец находится в напряженном состоянии, постоянно опасаясь кары духов, бдительно отслеживая, как то или иное его действие может повлиять на его дальнейшую жизнь.

Шаманы здесь заменяют всех и вся: иногда они посредники между духами и людьми, иногда врачи, адвокаты, учителя и много кто еще.

У андских индейцев нечетные дни считаются женскими, четные — мужскими. Теперь я понимаю, почему мне больше везет в нечетные дни.

Особенно таинственны и жестоки здесь горы, а небо окрашено в неестественно фиолетовые тона.

Видимо, у индейцев Анд врожденный вкус. Простые, безграмотные люди лепят изысканные сосуды, рисуют удивительные картины, наносят искуснейший орнамент на ткань…

Индейцы никогда не спешат. Они все делают медленно, заторможено, а потому и расчетливо (есть время, чтобы обмозговать). Они никогда не галдят на рынке, не ругаются, не собачатся. Чаще всего торговля идет молчаливо.